Вчера умер папа. Я долго пыталась понять, как это говорить: "Всё"- звучит как-то странно, "Он ушел" - будто он за хлебом вышел, "Он умер" - слишком правдиво. Но какие бы слова не подбирались, сути все равно не изменишь.
Я всегда думала, как умрут мои родители? Каким будет наш последний разговор? Наш последний разговор был в три часа ночи 26 декабря: я сказала, что пошел снег, и завтра папа обязательно встанет, чтобы на него посмотреть, мы договорились. Ах, еще я назвала его мистером Гавняшкой, первый раз в жизни сделав отсылку к идиотскому мультику "South park". Причины, по которым я его так назвала, думаю, весьма очевидны. Мы все втроем посмеялись, папе прозвище и правда понравилось. И, думаю, этот разговор не войдет даже в топ-100 худших предсмертных разговоров.
Я проснулась в 10:49, узнав, что он больше не разговаривает. Были случаи, когда он не мог говорить несколько минут, но что-то внутри подсказывало, что это не то же самое. Он спал, стонал, снова спал, открывал глаза и смотрел на все, знаете, как ребенок, огромными выпученными глазами, иногда открывал рот, пытаясь что-то сказать. Но было видно, что он слышит нас и понимает. Затем и это ушло: он лежал с прикрытыми глазами, стонал и дышал, каждый раз приподнимаясь на вдохе. Я знаю, что значит "тяжело дышать", потому что у меня астма, и я сама так же вдыхала, когда бывали приступы. Мы просто сидели около него по очереди, разговаривали с ним, ну, вели монологи, и держали за руку.
Затем я уже бежала с младшей сестрой на репетицию. Она пересдавала экзамен, причем пересдавала его на концерте перед кучей незнакомых людей. То есть стрессовую ситуацию экзамена десятилетнему ребенку сделали еще более стрессовой. Я сказала, что если успею, то обязательно подъеду на ее концерт, чтобы поддержать.
Дома вызывали скорую. Папа отступился от традиционных методов лечения, потому что химия все равно не помогала. Но его состояние было таким странным, что мы обратились туда, где всегда всем помогают. Оказалось, что не всегда.
Они приехали через час, два человека в синей униформе. Посмотрели на него, померили давление, сделали ЭКГ, а на слова "Может быть надо сделать укол какой-нибудь?", ответили "Нет, ну а что тут сделаешь? Тут уже делать нечего". Вот так оптимистично.
Я закрыла за ними дверь и начала громко ругать всех и вся, на что мама начала их оправдывать, а я демонстративно заперлась в своей комнате, выразив такой неочевидный для минздрава знак протеста. Через 20 минут я услышала "Валерочка, дыши, дыши, пожалуйста". Знаете, как часто за последние две недели я слышала эту фразу? Так много, что уже перестала волноваться: он всегда дышал. Но вчера было не всегда. Я вышла из комнаты в..последний момент, предпоследний? Кто вообще считает эти моменты. Целый час мы просто держали его за руку, если не считать моей панической атаки и общих слез. Потом на меня снизошло умиротворение, которое я постаралась вложить в маму, и все было хорошо, пока не пришла младшая сестра. Она говорила такими взрослыми словами, но это было так по-детски наивно, что все началось сначала, началось и снова успокоилось. Это накатывало волнами, то огромными штурмовыми, то тихими и спокойными. Но хотелось задержать этот момент, не звонить в больницу и милицию, а просто сидеть в этом здесь и сейчас.
Нам все казалось, что сейчас он вдохнет, или, что он пошевелил пальцем. Даже около десяти вечера, как приехала "труповозка", серьезно, кто вообще это так называет?, мама надеялась, что сейчас он встанет или хотя бы просто откроет глаза.
Знаете, что самое страшное? Не момент смерти, не то, что он стал холодным и бледным, а тот момент, когда его засовывают в черный пакет. В черный, мать вашу, пакет. Я понимаю, что так надо, но все равно это как-то.. это неправильно.
Неправильно, что десятилетняя девочка плачет, срываясь на крик: "Я хочу живого папу".
Всю ночь мы плохо спали, а уже в девять утра этого дня пришлось выбирать гроб, венки, какую-то еще чушь. Ну, ладно, не совсем чушь, зато мы выпендрились, пап, так что у тебя все будет очень классно, надеюсь, тебе понравится.
Если честно, я спокойна. Конечно, то, что я сейчас напишу, будет очень лицемерно, потому что я перестала доверять той вере, в которую мы все обращены. Но, тем не менее, именно она дает успокоение. Он умер в самое лучшее время - через несколько часов после причастия. И, знаете, в какой-то момент для меня его тело было уже просто телом, просто чьим-то, но не папиным. Папа уже был (и есть) рядом со мной, а это просто оболочка, которая ему больше не нужна. Я это осознаю, я это чувствую, поэтому я не хочу плакать, да и не могу. У меня даже нет ощущения, что его нет, нет ощущения, что он отошел и сейчас вернется. Он просто здесь сейчас и всегда.
Я всегда думала, как умрут мои родители? Каким будет наш последний разговор? Наш последний разговор был в три часа ночи 26 декабря: я сказала, что пошел снег, и завтра папа обязательно встанет, чтобы на него посмотреть, мы договорились. Ах, еще я назвала его мистером Гавняшкой, первый раз в жизни сделав отсылку к идиотскому мультику "South park". Причины, по которым я его так назвала, думаю, весьма очевидны. Мы все втроем посмеялись, папе прозвище и правда понравилось. И, думаю, этот разговор не войдет даже в топ-100 худших предсмертных разговоров.
Я проснулась в 10:49, узнав, что он больше не разговаривает. Были случаи, когда он не мог говорить несколько минут, но что-то внутри подсказывало, что это не то же самое. Он спал, стонал, снова спал, открывал глаза и смотрел на все, знаете, как ребенок, огромными выпученными глазами, иногда открывал рот, пытаясь что-то сказать. Но было видно, что он слышит нас и понимает. Затем и это ушло: он лежал с прикрытыми глазами, стонал и дышал, каждый раз приподнимаясь на вдохе. Я знаю, что значит "тяжело дышать", потому что у меня астма, и я сама так же вдыхала, когда бывали приступы. Мы просто сидели около него по очереди, разговаривали с ним, ну, вели монологи, и держали за руку.
Затем я уже бежала с младшей сестрой на репетицию. Она пересдавала экзамен, причем пересдавала его на концерте перед кучей незнакомых людей. То есть стрессовую ситуацию экзамена десятилетнему ребенку сделали еще более стрессовой. Я сказала, что если успею, то обязательно подъеду на ее концерт, чтобы поддержать.
Дома вызывали скорую. Папа отступился от традиционных методов лечения, потому что химия все равно не помогала. Но его состояние было таким странным, что мы обратились туда, где всегда всем помогают. Оказалось, что не всегда.
Они приехали через час, два человека в синей униформе. Посмотрели на него, померили давление, сделали ЭКГ, а на слова "Может быть надо сделать укол какой-нибудь?", ответили "Нет, ну а что тут сделаешь? Тут уже делать нечего". Вот так оптимистично.
Я закрыла за ними дверь и начала громко ругать всех и вся, на что мама начала их оправдывать, а я демонстративно заперлась в своей комнате, выразив такой неочевидный для минздрава знак протеста. Через 20 минут я услышала "Валерочка, дыши, дыши, пожалуйста". Знаете, как часто за последние две недели я слышала эту фразу? Так много, что уже перестала волноваться: он всегда дышал. Но вчера было не всегда. Я вышла из комнаты в..последний момент, предпоследний? Кто вообще считает эти моменты. Целый час мы просто держали его за руку, если не считать моей панической атаки и общих слез. Потом на меня снизошло умиротворение, которое я постаралась вложить в маму, и все было хорошо, пока не пришла младшая сестра. Она говорила такими взрослыми словами, но это было так по-детски наивно, что все началось сначала, началось и снова успокоилось. Это накатывало волнами, то огромными штурмовыми, то тихими и спокойными. Но хотелось задержать этот момент, не звонить в больницу и милицию, а просто сидеть в этом здесь и сейчас.
Нам все казалось, что сейчас он вдохнет, или, что он пошевелил пальцем. Даже около десяти вечера, как приехала "труповозка", серьезно, кто вообще это так называет?, мама надеялась, что сейчас он встанет или хотя бы просто откроет глаза.
Знаете, что самое страшное? Не момент смерти, не то, что он стал холодным и бледным, а тот момент, когда его засовывают в черный пакет. В черный, мать вашу, пакет. Я понимаю, что так надо, но все равно это как-то.. это неправильно.
Неправильно, что десятилетняя девочка плачет, срываясь на крик: "Я хочу живого папу".
Всю ночь мы плохо спали, а уже в девять утра этого дня пришлось выбирать гроб, венки, какую-то еще чушь. Ну, ладно, не совсем чушь, зато мы выпендрились, пап, так что у тебя все будет очень классно, надеюсь, тебе понравится.
Если честно, я спокойна. Конечно, то, что я сейчас напишу, будет очень лицемерно, потому что я перестала доверять той вере, в которую мы все обращены. Но, тем не менее, именно она дает успокоение. Он умер в самое лучшее время - через несколько часов после причастия. И, знаете, в какой-то момент для меня его тело было уже просто телом, просто чьим-то, но не папиным. Папа уже был (и есть) рядом со мной, а это просто оболочка, которая ему больше не нужна. Я это осознаю, я это чувствую, поэтому я не хочу плакать, да и не могу. У меня даже нет ощущения, что его нет, нет ощущения, что он отошел и сейчас вернется. Он просто здесь сейчас и всегда.
Комментариев нет
Отправить комментарий